К концу XIX века в России сложился особый тип — заводской и рудничный человек. Не городской пролетарий «европейского» толка, и не деревенский мужик-крестьянин, а нечто третье.
Рассмотреть поближе это явление для нас важно, потому что с этими людьми мы обязательно встретимся в игре «Война Миров: Сибирь» и будем как-то взаимодействовать. А узнав побольше про их природу и мотивацию, мы сможем и лучше понять некоторые сюжетные повороты. Да и просто мы в этом цикле статей продолжаем знакомиться с нашими корнями.
Едва уловимые, но всё же вполне основательные нюансы в поведении старожилов того или иного региона можно подметить и сегодня. Эти самые нюансы можно громко назвать «особенностями местного менталитета». Они частенько берутся за основу для выстраивания так называемой «айдентики», туристического «дизайн-кода», зашиваются в суть местных праздников. Так, к примеру, День города в небольшом городке, выросшем вокруг металлургического завода, скорее всего совпадет с Днём металлурга. И кажется, что иначе было бы даже странно.
Рассмотреть поближе это явление для нас важно, потому что с этими людьми мы обязательно встретимся в игре «Война Миров: Сибирь» и будем как-то взаимодействовать. А узнав побольше про их природу и мотивацию, мы сможем и лучше понять некоторые сюжетные повороты. Да и просто мы в этом цикле статей продолжаем знакомиться с нашими корнями.
Едва уловимые, но всё же вполне основательные нюансы в поведении старожилов того или иного региона можно подметить и сегодня. Эти самые нюансы можно громко назвать «особенностями местного менталитета». Они частенько берутся за основу для выстраивания так называемой «айдентики», туристического «дизайн-кода», зашиваются в суть местных праздников. Так, к примеру, День города в небольшом городке, выросшем вокруг металлургического завода, скорее всего совпадет с Днём металлурга. И кажется, что иначе было бы даже странно.
Желание человека гордиться своими предками, поддерживать некую преемственность, по возможности поддерживать династию, — вполне естественно и по сей день. Но, полагаю, здесь дело не только в том, что так легче выстроить карьеру. Стоит учитывать и отголоски старого семейного уклада, когда по-другому и вовсе невозможно было, чисто физически. Согласитесь, трудно было постичь ремесло кузнеца без книжек, грамоты и профтехучилищ, если ты родился и вырос в семье резчиков по дереву. Кроме того, до реформы 1861 года рабочее горнозаводское население на Урале, к примеру, вообще было приписано к заводам по сословной системе (то есть было две основные группы: мастера и сельские работники, и хоть ты тресни). А когда не только семья, но весь город имеет особую профессиональную историю и специфику, тут уж появляется общность следующего порядка. Так дело доходит до самой культуры, фольклора, местных легенд и сказок. А там и до политики недалеко.
Конечно, отпечаток накладывают еще и условия жизни. Фундаментальные изменения, которыми пропитан весь XIX век (отмена крепостного права, промышленная революция…) в разных краях отражались с разной скоростью. Но в целом для всей России есть характерная черта, отличающая русского рабочего от европейского, и мы к этому моменту еще вернёмся.
На рубеже веков в Московской губернии больше половины фабричных рабочих жили в казармах, и лишь 13% — отдельной семьёй. В общих спальнях спали десятки и сотни человек; семейные отгораживались углами, малолетние нередко ночевали рядом со взрослыми. «На тех фабриках, где работают не только мужчины, но и женщины и дети, разделение полов по отдельным комнатам вовсе не составляет правила» — так описывал спальни подмосковных фабрик инженер Е. М. Дементьев.
На рубеже веков в Московской губернии больше половины фабричных рабочих жили в казармах, и лишь 13% — отдельной семьёй. В общих спальнях спали десятки и сотни человек; семейные отгораживались углами, малолетние нередко ночевали рядом со взрослыми. «На тех фабриках, где работают не только мужчины, но и женщины и дети, разделение полов по отдельным комнатам вовсе не составляет правила» — так описывал спальни подмосковных фабрик инженер Е. М. Дементьев.
Шахтёры-отходники из чернозёмных губерний ютились также в бараках и землянках по 20−30 человек и смотрели на это жильё как на временное, естественным образом свои мечтания о жилье отдавая дому в родной деревне.
Также и в Сибири. К примеру, на золотых промыслах Енисейской губернии рабочий сезон длился с мая по сентябрь, поэтому и там рабочее жильё считалось временным. Жили в балаганах и землянках, еда и инструмент выдавались из хозяйской лавки, а счёт за них вычитался из заработка до раздела выручки. Старатели так и называли свой труд «вольной каторгой».
В кедровниках Горной Шории и на рыбалках время жило по особому счёту: за орехами шорцы уходили в тайгу целыми семьями и жили там по несколько недель. А у старателей существовала культура вольной «золотничной» работы — на свой страх и риск, в обход горного надзора.
Своя специфика была и на Урале. Посёлок при заводе был особым замкнутым миром: плотина, пруд, домны, контора, госпиталь, училище и церкви — всё это было ядром, от которого расходились улицы. Вдоль этих улиц рабочие и располагали свои дома-избы, которые, впрочем, мало отличались от крестьянских: с обязательным огородом, скотиной у половины дворов, сеновалом на время покоса, с гигантской русской печью и «красным углом». Строили чаще сами: в пореформенную эпоху заводоуправления на себя эту заботу брать не стремились. Однако, всё же приглядывали за личными хозяйствами рабочих — «чтобы не допустить до разорения»: здоровую рабочую силу жалко терять. Зажиточные рабочие строили пятистенки (их, кстати, упоминает ещё Мамин-Сибиряк). На Урале ещё долго тлели остатки крепостного права: до конца XIX века действовала система отработков — заводчик давал землю, выгон и лес, а недоимку рабочий отрабатывал на заводе.
Также и в Сибири. К примеру, на золотых промыслах Енисейской губернии рабочий сезон длился с мая по сентябрь, поэтому и там рабочее жильё считалось временным. Жили в балаганах и землянках, еда и инструмент выдавались из хозяйской лавки, а счёт за них вычитался из заработка до раздела выручки. Старатели так и называли свой труд «вольной каторгой».
В кедровниках Горной Шории и на рыбалках время жило по особому счёту: за орехами шорцы уходили в тайгу целыми семьями и жили там по несколько недель. А у старателей существовала культура вольной «золотничной» работы — на свой страх и риск, в обход горного надзора.
Своя специфика была и на Урале. Посёлок при заводе был особым замкнутым миром: плотина, пруд, домны, контора, госпиталь, училище и церкви — всё это было ядром, от которого расходились улицы. Вдоль этих улиц рабочие и располагали свои дома-избы, которые, впрочем, мало отличались от крестьянских: с обязательным огородом, скотиной у половины дворов, сеновалом на время покоса, с гигантской русской печью и «красным углом». Строили чаще сами: в пореформенную эпоху заводоуправления на себя эту заботу брать не стремились. Однако, всё же приглядывали за личными хозяйствами рабочих — «чтобы не допустить до разорения»: здоровую рабочую силу жалко терять. Зажиточные рабочие строили пятистенки (их, кстати, упоминает ещё Мамин-Сибиряк). На Урале ещё долго тлели остатки крепостного права: до конца XIX века действовала система отработков — заводчик давал землю, выгон и лес, а недоимку рабочий отрабатывал на заводе.
Но общим для всех регионов является то, что рабочие не отождествляли себя с крестьянами. Досуг у рабочих был свой, не «мужицкий». Заводские смотрели на крестьян («мешков») иногда даже с неким презрением — хороводы, мол, были «мужицким делом», крестьянский труд казался менее тяжёлым и важным, и деревня — «копоть и дым», «одни разбойники». «Ловко крестьянину-ту и богатеть-ту: посеет мешок зерна, а намолотит два», — рассуждали горнозаводские жители Красноуфимского уезда. При том, что в каждой заводской семье также пели песни и частушки, на Масленицу катались с гор, на Троицу завивали берёзки, да и прочие обряды и традиции были напрямую унаследованы из деревни, но этнографы фиксировали слияние всего этого в особый заводской фольклор.
Думаю, главным катализатором этой реакции было именно регулярное, перетекающее в постоянное объединение, «сплачивание» людей в единый рабочий коллектив, как некую вторую семью или «товарищество». Эту мысль поподробнее раскрою в следующей части данного очерка.
Думаю, главным катализатором этой реакции было именно регулярное, перетекающее в постоянное объединение, «сплачивание» людей в единый рабочий коллектив, как некую вторую семью или «товарищество». Эту мысль поподробнее раскрою в следующей части данного очерка.
